Жила Надежда Николаевна размеренно и спокойно и не заметила, как в мягких тапках к ней беззвучно подкралась старость. В светло-каштановых волосах появилась седина, в потускневшем венецианском зеркале мелькало лицо, с быстро исчезающими следами былого очарования, в серых глазах проскальзывала неуверенность, иногда просверкивало смятение.
По утрам во рту ощущалась горечь, перед дождем болело запястье левой руки, четвертый верхний зуб справа разрушился под коронкой, и его пришлось удалить. Неизменная выдержка стала ей изменять.
Максимиллиан умер, Саша Чесменский умер, Нелли Лялина, Южин, Михайлов-Пашков, совсем молодой Толя…
Записная книжка стала как мартиролог.
Олечка Засохина, урожденная Бахтина, предложила своего психолога – он принимал на дому и, что немаловажно, умел держать язык за зубами. Нескольким ее знакомым помог, и они остались довольны.
Надежда Николаевна записала телефон: Эмиль Борисович, псих.
Как-то, после бессонной ночи, она позвонила.
Трубку кто-то уронил, потом раздался “собачий” кашель, и хриплый голос произнес:
– Квартира… Кха! … доктора Брускина.
– Я бы хотела записаться на прием, – сказала Надежда Николаевна.
– Вы у нас раньше были?
– Нет.
– Завтра в шесть тридцать, подходит?
– Подходит.
– Как ваше имя?
– Надежда Николаевна.
– Запишите адрес и постарайтесь не опаздывать.
Опять раздался лающий кашель, трубка со стуком упала, потом в ней послышались какие-то шорохи и гудки.
На следующий день, в 5.25, Надежда Николаевна позвонила в латунный, круглый, с белой фарфоровой кнопкой звонок рядом с высокой, темно-коричневой дверью. Звонок затренькал в глубине квартиры, потом два раза отрывисто гавкнула собака, щелкнул замок, и на пороге возник небольшого роста средних лет человек в серой тройке и мягких, темно-бордовых тапках. С приветливой улыбкой он жестом пригласил ее войти и отступил в глубину квартиры.
В большой, слабо освещенной прихожей, напротив двери, стоял черный столик с высоким зеркалом, слева, у стены, на подстилке из серого казенного одеяла, лежал большой мышастый дог. Положив голову на передние лапы и подняв брови, он внимательно на нее смотрел.
– Не бойтесь, собака не кусается, – сказал человек, закрывая за ней дверь. – Марта крайне добродушное существо. Вы – Надежда Николаевна?
– Да. Я и не боюсь. Я люблю животных, и они это чувствуют.
– Ей по человеческим меркам уже около шестидесяти, – сказал доктор. – Я брал ее еще щенком.
Собака вздохнула, посмотрела на него и закрыла глаза.
– Проходите, пожалуйста, – доктор двинулся вперед, открывая перед ней двухстворчатую дверь в гостиную. – Располагайтесь, где вам будет удобно – в кресле, на диване или у стола. Включить свет?
– Все равно, – сказала Надежда Николаевна. – Вы Эмиль Борисович?
– Он самый. Давайте сразу приступим к делу. Почему вы решили, что вам нужна помощь? Вас что-то тревожит или смущает?
Надежда Николаевна села к столу, задумалась, опустив взор, чему-то незаметно улыбнулась и пожала плечами.
– Жизнь – сказала она, – кончается как-то неожиданно. Собственно, она и не начиналась. Но это не лечится.
– Не лечится, – согласился доктор. Он сел напротив. – Есть какие-то проблемы, с которыми вы по какой-то причине не обращались к врачу?
– Ну, как у всех… Ничего особенного.
– Как сон?
– Сплю.
– Так что же вас…
– Не знаю. Дочь уехала, редко звонит, занята своими делами. У нее все хорошо.
– Вы замужем?
– Давно в разводе. Мне так намного лучше, спокойней. Про мужа ничего плохого сказать не могу – хотя он из простой семьи, но очень приятный, воспитанный, образованный человек, прекрасный отец, великолепный специалист. Знает языки, играет на фортепьяно. Я, наверное, была очень молодой и слишком много ждала от брака. Моя девичья фамилия Горчакова. Моя прабабушка княгиня Барятинская. Вам это имя о чем-то говорит?
Доктор посмотрел на свои пухлые, белые руки с аккуратными, полированными ногтями и неожиданно спросил:
– Вам фамилия Трубецкая о чем-то говорит?
– Безусловно. А почему вы спрашиваете?
– Мария Алексеевна была аккурат перед вами. У нее страшное горе. Третьего дня взломали дверь, украли икону Тверской Заступницы всех скорбящих, которую ее прапрабабка вывезла из горящей Москвы, спасаясь от Наполеона. А вчера ее пытались убить, чтобы продать квартиру. К счастью, соседи услышали крики и вызвали полицию.
– Преступников нашли?
– Искать не пришлось. Все организовал ее внук.
– Какой ужас!
– Вам фамилия Финкельштейн о чем-то говорит?
– Нет, а что?
– Это девичья фамилия моей бабушки, Сони Хацкелевны Гройсентойфель.
За окном сумерки погружались в темноту, зажглись уличные фонари.
– Чаю? – тихо спросил доктор. – Я могу предложить цейлонский, индийский, зеленый, фруктовый.
Надежда Николаевна не ответила.
Дверь приоткрылась, в комнату просунулась собачья морда и сказала:
– Спит. Давай сходим, погуляем. Принести поводок?
– Иди на место, – тихо и зло сказал доктор. – Сколько раз тебе говорил, не разговаривай при посторонних!, черт бы тебя побрал. Ты понимаешь, что будет, если они тебя застукают?
– А гинц ин паровоз, – сказала собака. – Она будет спать не меньше получаса. Давай быстро сходим, а то я описаюсь.
– Иди в туалет.
– Не могу. Я тебе сто раз говорила: хвост мешает нормально сидеть. Просила что-то под передние лапы, какую-нибудь скамеечку, что ли – а тебе что говорить, что не говорить. У меня начинаются эти дела. Миля, пойдем, пока она спит, по-быстрому снимем какого-нить кобеля, щеночки будут. Если найти породистого, то можно за щенка договориться о случке.
– Какие щенки?! Ты хоть помнишь сколько тебе лет?
– Что, мне теперь вешаться, что ли? А о чем ты раньше думал? Врет она, нет у нее никакой дочери. И денег заплатить за визит еле наскребла – теперь до конца месяца будет сидеть на гречке.
– Идем, я тебя выпущу.
– Я одна не пойду. Словят гицели и опять будешь меня искать по всему городу. У меня, правда, эти дела начинаются.
– Не вздумай ночью опять лезть ко мне в постель.
– Чай? – переспросила Надежда Николаевна. – Мне привиделась какая-то фантасмагория… Я, кажется, заснула? Никогда со мной такого не бывало! Вы удивительным образом на меня подействовали… Это что, гипноз?
Доктор ничего не ответил, улыбнулся и неопределенно пожал плечами. Потом повернулся и холодно посмотрел в сторону двери – собачья морда беззвучно исчезла.
