В прошлой жизни я, наверное, была путешественником. Или, скажем, цыганкой. Во всяком случае, если нормальные граждане сравнивают переезд с пожаром, то для меня это – полный кайф. Нет ничего увлекательнее, чем складывание вещей в коробки, сортирование их по разным принципам: «Книги», «Посуда», «Белье». Мы никогда не переезжали налегке, всегда следом тянулся грузовой контейнер, забитый всевозможными предметами домашнего обихода. Я не представляла себе, что смогу прожить больше 2-3 лет в одном городе, на одной улице или хотя бы в одной квартире. Поэтому переезд в Израиль, а потом и в Канаду не казался нам уж чем-то таким особенным.
В аэропорту имени Бен-Гуриона приземлились одновременно три «Боинга», забитых «русскими» евреями со всем их еврейским набором: вещами, детьми, кошками, собаками, бабушками и дедушками. Симпатичные девушки-солдатки, ловко маневрируя среди баулов и чемоданов, выставили столики с кофе, напитками, печеньем. «Генеральная репетиция», – мрачно пошутил кто-то в толпе. Минут пять возле «кормушки» было пусто – советский народ не привык к публичной дармовщине, а платить большинству было нечем, так как рубли уже закончились, а шекелями еще не обзавелись. Я нащупала на груди 700 долларов, в которые превратились все наши трудовые сбережения, мебель и меха, почувствовала себя уверенно и богато и гордо двинулась к столу. Едва успела схватить три стакана молока мужу и детям, горсть печенья и отскочить в сторону, как толпа оживилась.
Перекусив, народ разбрелся, кто куда, в ожидании своей очереди на оформление. Время от времени от общей массы откалывались счастливчики, сжимающие в кулаке голубую книжечку – теудат-оле – пропуск в страну, истекающую молоком и медом. Нам не терпелось присоединиться к их числу. Но у сотрудников Сохнута терпения было в избытке, и мы решили брать с них пример. Это оказалось трудно и непривычно. Особенно, когда все бело-голубые служащие сложили свои вещи, выключили компьютеры и испарились. В переполненном зале повисла тишина, в которой, как гром среди ясного неба, прогрохотал голос знатока иудаизма: «Шабат».
– Что значит «шабат»? – стыдливо поинтересовалась я у мужа.
– Это значит «суббота», – прокомментировал чей-то дедушка в помятой шляпе.
– Я знаю, что «шабат» переводится с иврита как «суббота», – опять же терпеливо объяснила я. – Но ведь сегодня – пятница.
– Три звезды… – загадочно произнес умный еврей и грустно посмотрел в окно.
Яркий январский день незаметно перешел в сумерки. В глазах всех неоформленных светилась только одна мысль: «А как же мы?». И «мы» вскоре вновь оказались в автобусе и вновь под конвоем, так как, хоть и находились в свободной стране, были еще не совсем свободны, не имея документов для свободной абсорбции.
На этот раз нас разместили в заброшенном общежитии в пригороде Тель-Авива. В номере было большое грязное окно, двуспальная кровать и стопка серого постельного белья. Все остальное предусмотрительно вывезли. Дети уснули, не успев раздеться, а мы с мужем уселись прямо на пол у окна. Вдалеке светились огни большого города с кафе, ресторанами, магазинами…
На следующий день, к вечеру, нас, наконец-то, «оформили», и мы с нетерпением прыгнули в одно из Мерседес-такси, выстроившихся в длинную очередь около аэропорта. Дождь лил, как из ведра. Мы продвигались сквозь завесу воды, блекло выхватывая фарами редкие встречные машины. Мы неуклонно приближались к месту высадки – городу Акко. Нет, нас там никто не ждал. Но само слово «Акко» очень понравилось мужу, когда он часами рассматривал карту Израиля, спрятавшись от детей в туалете. Иногда мы в туалет забивались вместе и шепотом спорили, где лучше климат: у моря или в горах. Как будто на курорт собирались. Время от времени мы ходили в подпольный еврейский клуб послушать заезжего лектора или чьего-то дядю из Израиля. А однажды кто-то принес свеженькую, только из типографии, книгу «Мы здесь живем». В этом красочном издании, напичканном статистическими столбцами и бравурными текстами, рассказывалось, как хорошо устраиваются в Израиле наши люди. И как им помогают сторожилы-ватики. На одной из фотографий был изображен симпатичный мужчина кавказской внешности с грустными глазами. Надпись под фотографией сообщала: «Маклер Ицик ждет вас. Аренда жилья в Акко». Мы с ним быстренько списались и вскоре получили ответ: «Заказ принят. Оплата и комиссионные по прибытии. Маклер Ицик».
…Мы въехали в спящий город на рассвете. Как бы приветствуя новых квартирантов, над всклоченным от дождя морем поднималось солнце. А еще через несколько минут мы открывали дверь нашей квартиры на последнем этаже многоквартирного дома. Квартира оказалась огромной и совершенно пустой с болтающимися тут и там обрывками обоев. «Жилье», одним словом.
Ближе к вечеру пришла гостья – пожилая соседка Гута. Оглядев наше стойбище, она произнесла на польско-русско-идиш смеси приветствие и, ткнув пальцем в мужа, приказала:
– Иди. Там, возле помойки, внизу, стоит хороший диван. Тащи сюда, пока не захватили. А за углом, на соседней улице, я вчера видела два совсем целых стула. А вы противогазы получили? Скоро будет война.
Последний раз я видела противогаз на уроках военной подготовки в школе, лет …дцать назад. Вел занятия высокий, подтянутый и очень даже симпатичный подполковник в отставке товарищ Бабарыкин. Он, единственный, ходил по школе в голубоватой офицерской форме, и все мы, шестнадцатилетние девчонки, как, впрочем, и разновозрастные учительницы, просто сохли от его вида. И хотя к урокам мы готовились основательно (платье – покороче, фартучек – пококетливей, глаза – поярче), он предпочитал видеть нас в противогазах.
И вот лежат они передо мной, не на уроке, а в самой настоящей жизни. А я упрямо думаю: « Чепуха! Не может быть!».
На следующий день Гута приволокла тюк полиэтиленовой пленки, колесико клеющей ленты и провозгласила:
– Будем делать «хедер атум».
– А что это? – насторожилась я.
– Я не помню, как это сказать по-русски. Это если ОНИ сбросят нам газовые бомбы.
Пока я медленно выходила из транса, Гута расстелила на полу полиэтилен, сложила его вдвойне и уверенно зачиркала ножницами.
Пять минут – и передо мной уже лежали три прозрачных прямоугольника. Гута ловко приклеила скотчем верхний край пленки сначала к одному окну, а потом – к другому.
– Сейчас это закрутим наверх, а когда загудит, – быстро опускай и заклеивай по бокам и внизу под подоконником. На, дверь делай сама. Я посмотрю.
Коричневая липкая полоска скручивалась и прилипала не туда, куда надо. Уже закрепленный угол полиэтилена вдруг отваливался вместе со штукатуркой, и обратно примостить его было уже невозможно.
– Еще научишься, – подбадривала Гута, – привыкнешь…
… Мы «привыкали» целых десять лет. За это время подросли дети, по привычке мы несколько раз меняли города и квартиры, даже путешествовали по близлежащим странам. Но загадочный внутренний голос твердил: «Неужели это все? Неужели навсегда?». Мы к нему прислушались и подали документы на эмиграцию в Канаду. Должна сказать, что процесс пошел очень легко и логично, как будто, так и надо. И вот мы здесь. Осень почти белорусская, зима, как в Беловежской пуще. Весной расцветает сирень и одуряюще пахнут ландыши. Летом – скромная дачка на миниатюрном озерце. Мы много работаем и иногда отдыхаем. Мы – почти канадцы.
Лариса Вельговольская
