– Что быстрее всего на свете? – спросил меня друг-одноклассник.
– Свет в вакууме, 300 тысяч километров в секунду, – ответил я.
– А вот и нет. Быстрее всего на свете – мысль. Пока твой свет годами летит до самой близкой звезды, моя мысль раз – и там! – и он посмотрел на меня, как Сталин на труп Гитлера.
– Мне кажется, что твоя мысль все еще здесь, – и я ткнул пальцем ему в лоб. – Если бы она была там, ее не было бы тут, и ты бы ничего об этом не знал.
Глаза друга ушли в сторону, и он очень тихо сказал:
– Жидовская морда.
После этого я какое-то время скучал в одиночестве, а потом подружился с другим одноклассником. Мы стали вместе гулять и разговаривать обо всем на свете, то есть о девочках и о будущем. Он мечтал стать дипломатом, а я – писателем. Однажды, когда мы затеяли возню на молодой весенней траве столичного Парка культуры и отдыха имени Горького, к нам подошел мужчина в очках и поинтересовался, не испытываем ли мы сексуального возбуждения от нашего занятия.
– Не-а! – удивленно ответили мы.
Так мы познакомились с человеком, которого между собой стали называть “пьяным поэтом”. Такое прозвище он получил потому, что время от времени доставал из кармана плоскую металлическую фляжку с коньяком, отвинчивал крышечку и отхлебывал. Правда, никаких известных нам признаков опьянения, вроде шаткой походки или заплетающегося языка, мы в нем после этого не замечали.
Этому странному человеку, праздному и вместе с тем осведомленному обо всем на свете, нравилось открывать нам глаза на суровую правду жизни. Еще не было ХХ съезда партии и знаменитого доклада Хрущева о культе личности, а “пьяный поэт” уже рассказал нам о лагерях с миллионами заключенных. Он запросто говорил о реалиях интимных отношений между мужчинами и женщинами и о всякого рода извращениях, порождаемых, кстати, противоестественной жизнью в местах заключений. Расспрашивая нас о том о сем и слушая наши ответы, он как бы между делом пророчествовал.
– Ты писателем станешь, только не д умай, что это сахар. Вот я – поэт, мне каждое утро спешить на работу не надо, гонорары такие, что иной директор завода получает меньше, но я себя ненавижу, потому что пишу не то, что мне говорит совесть, а то, что от меня ждут. Поэтому, скорее всего, я или сопьюсь, или наложу на себя руки.
– Так пишите по совести, – посоветовал мой друг.
– Тогда быстренько окажусь в лагере, а я для него слишком изнежен. Уголовники меня тут же захотят использовать в качестве подстилки, и опять же придется накладывать на себя руки. Нет, уж лучше буду гулять в парке и беседовать с умными мальчишками, вроде вас. Со взрослыми ведь так не поговоришь…
Прошли годы.
Какой-то писчий ген заставлял меня время от времени сочинять разные истории и посылать их в редакции. Результат, правда, всегда был нулевой. Но я продолжал тянуться к редакционной жизни, ошибочно полагая, что журналистика – прямой путь к писательству. Как бы не так! Журналистика – путь к безбрежному, как океан, цинизму. Вторая древнейшая профессия. А писательство – это что-то совершенно другое, что-то сродни бродяжничеству или отшельничеству.
Став в конце концов прожженным газетчиком, я, бывало, годами не писал ни строчки. А если вдруг прорывало, то все самые дорогие моему сердцу слова безошибочно выпалывались многочисленными редакторами. То, что выходило в свет, не имело никакого отношения к моим истинным взглядам. Если же редакторы изредка по причине утраты бдительности пропускали мою писанину без правки, получались скандалы. Даже в период горбачевской гласности один мой крохотный рассказик привел к разгону всей редакции небольшой экологической газеты.
Почему так получалось? Не знаю. Вокруг было полно скандальных и вместе с тем успешно продвигавшихся вверх по лестнице читательской популярности журналистов. А мне не везло, что ли…
Потом ветер истории подхватил меня вместе с семьей и забросил далеко за океан, в Канаду. И получилось так, что здесь меня стали печатать без всякой правки. Что напишу, то и печатают. Любую белиберду. И меня понесло.
Уже два десятилетия практически каждую неделю рожаю новый текст. Повторяться в этом деле не принято, поэтому стараюсь разнообразить темы, жанры, интонации. Вот эти заметки, например, исключение, потому что они построены на воспоминаниях, а я стараюсь в воспоминания особенно не ударяться и писать о том, что здесь и сейчас. Проблема, однако, в том, что здесь и сейчас практически ничего не происходит. Приходится раздувать, как мыльные пузыри, всякие пустяки.
Когда же и пустяков вокруг не видно, начинаешь пускаться в разные выдумки. Это дело такое – только начни, а потом не остановишь.
Как, к примеру, родилась тема настоящих заметок? Из тупика бесплодия. В голову ничего не лезло, и я открыл в компьютере файл с написанным ранее. Раскрыл и обалдел: тысяча текстов! Да этого же хватит даже не на одну, а на десяток книжек! А каков диапазон! Тут и Канада, и Россия, и Израиль, и Ирак, и Югославия, и Чечня, и любовь, и ревность, и череда характеров, и научно-популярные статьи, и морализаторство, и откровенное вранье, и интимные признания…
Похоже, “пьяный поэт” оказался прозорлив: я действительно стал писателем. Пишу и пишу, хотя это далеко не сахар. Скорее, черный хлеб, потому что зарабатывать на жизнь приходилось более заземленным трудом.
С человеком, написавшим тысячу текстов, всё ясно – кто он и что думает по тому или другому поводу. Означает ли это, что такой человек всегда прав? Конечно, нет! Сам я хочу надеяться, что мои взгляды на жизнь типичны для нашей иммиграции, а я всего лишь их складно формулирую. В пользу этого говорят изредка доносящиеся до меня слова одобрения. Но бывает, что доносятся совсем другие слова:
– Неужели вы не понимаете, что Путин – надежда всего человечества?!!
– Неужели вы не понимаете, что украинцы не заслуживают собственного государства?!!
– Неужели вы не понимаете, что все зло в мире исходит из США?!!
Нет, я этого не понимаю, и поэтому я здесь. И еще я не понимаю, почему здесь те, кто это понимает…
НА СНИМКЕ: одну бумажную книжку
под давлением жены я издать все же сподобился…
